Рамадан

Библиотека

Р.Г.Ланда. Политический ислам: предварительные итоги.

Проблема Чечни

Чеченский фактор занимает весьма своебразное место в общей проблематике политического ислама, поскольку в его возникновении и формировании решающую роль сыграли не общеисламские или «общевосточные» проблемы, а трагическое переплетение судеб Чечни и России, место ислама в жизни Чечни и России, сложная и неоднозначная эволюция российско-чеченских отношений как до 1917 года, так и в советский период.

Между Россией и Чечней многое складывалось не идеально буквально с первых контактов, установленных еще в XVI в. Это во многом объяснялось взаимным непониманием вследствие полного несходства не только языка, религии и культуры, но также общественного и политического устройства. Своеобразие чеченского социума заключалось в наличии тейпов , издревле существовавших кланов-землячеств, в которые допускались, помимо родственников, также доказавшие свою преданность земляки. Тейп (от арабского «таифа» – корпорация, сообщество) – это что-то вроде огромного рода – общины нескольких сот или нескольких тысяч человек. Все его члены обязаны повиноваться главам (или советам старейшин) тейпа, поддерживать и защищать друг друга, если надо – мстить за смерть члена тейпа. Враждуя между собой, тейпы никогда всерьез не раскалывали Чечню, но были самостоятельны в решении многих вопросов, что ставило в тупик российские власти, не находившие в Чечне привычного им единоначалия, а также аристократии, которую чеченцы и ингуши изжили еще в XV в.

От позиции тейпов (в начале XIX в. их было 59, в конце ХХ в. – более 170) зависело многое. Но значительна была и роль вирдов (т.е. ветвей того или иного суфийского братства, тоже часто занимавших особую позицию в ряде случаев). Нередко системы тейпов и вирдов сплетались, особенно если вождь тейпа возглавлял вирд и делал всю родню своими мюридами (послушниками). В таких случаях храбрость, воинственность и самоотверженность мюридов удваивались, с чем и столкнулась русская армия уже в конце XVIII в. Но до этого чеченцы и русские (в основном казаки, тогда весьма неоднородные по своему происхождению) в основном жили мирно.

Некоторые чеченцы, как и другие «черкесы» (т.е. северокавказцы), вошли, по свидетельству чеченского историка Лечи Салигова, в состав терско-гребенского и сунженского казачества, приняв в 1557 г. православие, а еще раньше – русский язык. Впоследствии к ним присоединились и другие выходцы из Чечни (гуноевцы, варандоевцы), ушедшие на север от преследований шейха Берсана, одного из главных творцов исламизации Чечни в XVII в. Известно также, что другая группа чеченцев – галгаевцы (ныне – аккинцы) еще в XVI в. была христианами, как и некоторые другие их кланы (тушины, шатоевцы), принявшие подданство России. В то же время русско-чеченские контакты привели к возникновению в чеченской среде кланов русского происхождения (например, чаберлоевцев). Характерно, что вплоть до XIX в. представители всех этих групп свободно ездили из станиц в горы и наоборот, навещая родственников, ставших иноверцами и людьми иной цивилизации [1] . Однако в дальнейшем это сменилось взаимной враждой и недоверием.

При этом вряд ли можно согласиться с Мари Беннигсен Броксап, известной исследовательницей российского ислама, когда она пишет, что северокавказцев на противоборство с русскими поднимала «идеология мюридизма» – «военный джихад в комбинации с вековыми традициями свободы демократического кланового общества горцев». Джихад действительно имел место, как и клановость в лице тейпов в комбинации с вирдами. Но вряд ли это общество можно считать демократическим. По Л.Н.Толстому, на Северном Кавказе тогда столкнулись «два полюса властного абсолютизма – азиатского и европейского». И если мы сегодня признаем (с известной долей преувеличения) «полуазиатский» характер царского деспотизма, во многом повинного в трагедии Кавказской войны 1817–1864 гг., то вряд ли стоит закрывать глаза и на эксцессы военизированного фанатизма и религиозного тоталитаризма другой стороны, подталкивавшейся к тому же османами. Не случайно пик боевой активности горцев всегда случался тогда, когда османы воевали с Россией – в 1828–1829 гг., 1853–1856 гг., 1877–1878 гг. [2]

Первое крупное столкновение русских с чеченцами произошло во время восстания 1785–1791 гг., охватившего почти весь Северный Кавказ и активно поддержанного турками, воевавшими тогда с Россией. Возглавил восстание пастух Ушурма, назвавший себя имамом Мансуром (т.е. Победоносным). Он провозгласил газават (священную войну) и против русских, и против соотечественников-иноверцев. Его целями были объединение всех мусульман Северного Кавказа, вытеснение русских войск и администрации, осваивавших равнинные районы и пригодные для хозяйства земли, замена адата, якобы мешавшего исламизации, шариатом. Он хотел добиться «чистоты» ислама, тогда еще не утвердившегося в Чечне окончательно, и, кстати, отвергал обвинения в недоброжелательстве по отношению к русским как народу, хотя и выступал против засилья русского, армянского и грузинского купечества, осуждал пророссийскую ориентацию осетин и ингушей, а также помогавших русским других мусульман [3] .

Взятый в плен в 1791 г., имам Мансур умер в заключении в 1794 г. Но его идеи были подхвачены следующими поколениями, тем более что и Османская империя, мечтавшая вернуть себе власть над Кавказом, и стоявшие за ее спиной Англия и Франция не оставляли своих попыток вырвать Кавказ из рук России. В значительной мере из-за этого разгорелась Кавказская война 1817–1864 гг., имевшая, конечно, и другие причины: жесткую политику российских властей, проповедь крепнувшего на Северном Кавказе ислама, нуждавшегося для сплочения своих последователей в образе «врага-иноверца», «наездничество» (или «абречество»), т.е. постоянные набеги горцев-абреков на казачьи станицы и русские селения с целью захвата добычи, продовольствия и пленных (для последующего получения выкупа). Особенно решительно борьбу с этим «хищничеством» повел генерал А.П Ермолов.

Но горцы, прежде всего Чечни и Дагестана, не могли принять запрет на «абречество» (как считалось, «в то время род обычного промысла в горах»), ибо свыклись с этим традиционным многовековым способом добывания дохода, освященным их песнями, преданиями, обычаями, представлениями о мужской доблести. С 1818 г. их выступления становятся все более мощными. В 1828 г. эти выступления возглавил аварец Гази-Мухаммед, объявивший себя имамом Дагестана и Чечни. В жестокой борьбе с аварскими ханами – союзниками России – он стремился превратить свой имамат, т.е. чисто религиозную власть, в теократическое государство, объединяющее власть духовную и светскую. Его дело после его гибели в 1832 г. продолжил Гамзат-бек, которого в 1834 г. сменил Шамиль (настоящее имя – Али, смененное с целью исцеления, по поверьям горцев, на имя библейского пророка Самуила – «очистителя веры и залог спасения народа»). При нем, сыне простого аварского кузнеца, имамат действительно приобрел черты государства, а сам Шамиль, ставший выдающимся знатоком арабского языка и Корана, шариата и суфизма, пользовался непререкаемым авторитетом и как хаджи (т.е. совершивший паломничество в Мекку), и как чрезвычайно талантливый правитель, полководец и оратор, сильный и смелый воин. Благодаря этим своим качествам и популярности он смог 25 лет успешно противостоять царским войскам.

Кстати, по свидетельству лично знавшей Шамиля М.Н.Чи-чаговой, «Шамиль не был таким фанатиком, как о нем пишут; доказательством тому служит его религиозная терпимость; он дозволял нашим раскольникам, бежавшим в горы, строить новые часовни, поддерживать разбросанные древние храмы, свободно отправлять в них богослужение, не требуя за эти права ни податей, ни повинностей». В то же время он наказал даже собственную мать, передавшую ему просьбу чеченцев разрешить им признать власть России. Сам Шамиль по этому поводу сказал: «Чеченцы, изменяя долгу правоверных, забывая клятву, принесенную перед лицом Аллаха и Магомета, в преступных сердцах своих положили дерзкое намерение покориться гяурам».

Разумеется, хотя Шамиль тогда и добился своего, но все же отношения с чеченцами в какой-то мере испортил: обид на Кавказе не забывают. Тем более, что в 1859 г. сам Шамиль, окруженный в ауле Гуниб, сдался русским, а в 1866 г. присягнул вместе со своими сыновьями на верность России. В письме императору Александру II он писал: «Ты, Великий Государь, победил меня и кавказские народы, мне подвластные, оружием... Я завещал им питать вечную благодарность к Тебе, Государь, за все благодеяния, которыми ты постоянно меня осыпаешь. Я завещал им быть верноподданными Царям России и полезными слугами новому нашему отечеству».

Война на Кавказе тем не менее продолжалась. Поэтому часть горцев в ходе боев, длившихся до 1864 г., а также в последующие годы, эмигрировала в Османскую империю вместе с двумя сыновьями Шамиля, ставшими генералами османской армии. Всего, по разным подсчетам, «мухаджирами», т.е. мусульманами-эмигрантами, стали от 1,8 млн. до более 3 млн. абазин, абхазов, аварцев, адыгов, балкарцев, ингушей, лезгин, осетин, карачаевцев, чеченцев, которых всех турки называли «черкесами» (что, в общем-то, ко многим из них не относится). Османские власти стремились с их помощью укрепить свои позиции (хотя, например, из 60 тыс. чеченцев и ингушей, посланных в Аравию, 30 тыс. умерли от болезней). Генерал Нусрет-паша (сам из «черкесов») расселил 120 тыс. северокавказцев между славянскими и греческими поселениями на Балканах, особенно в Албании, на болгарских, боснийских и македонских землях. Большинство мухаджиров было размещено в Анатолии, Сирии и Палестине (включая земли современной Иордании). В 1876 г. их общая численность составила 1 млн. чел., к 1912 г. – около 400 тыс. чел. (очевидно, вследствие быстрой ассимиляции многих из них в турецкой среде). К 60-м годам в Турции насчитывалось, по разным данным, 750–830 селений, в которых проживали до 1 млн. потомков горцев Кавказа [4] .

Среди них очень многие оставались весьма внимательны и чувствительны к жизни мусульман в России, затем – в СССР, а потом – в постсоветской России, особенно на Кавказе и в Крыму. «От былого полуторамиллионного народа, – цитирует официальный документ чеченский депутат и историк С.-Х.Абу-муслимов, – осталось едва ли 400 тыс. человек – менее чем за 80 лет около миллиона чеченцев погибло в боях с царскими войсками, умерло от голода и повальных болезней, было выслано или само ушло не только в другие края, но даже и за пределы царской России». Только в 1847–1850 гг. население Чечни уменьшилось в два раза, а в 1860–1917 гг. – почти в 4 раза.

Поражение Шамиля многое изменило на Кавказе. Военно-родовая теократия, выстроенная Шамилем в Дагестане и Чечне, опиралась на структуру, идеологию и приверженцев наиболее влиятельного тогда братства Накшбандийя. Но после пленения Шамиля авторитет этого братства упал и начался переход его мюридов (послушников) к другому братству – Кадирийя. Причем произошло это, вопреки мнению многих историков, вовсе не потому, что Накшбандийя последовала советам Шамиля и стремилась принять новую реальность, а Кадирийя этому препятствовала, надеясь возобновить газават, хотя исключить этого и нельзя. Главное все же заключалось в том, что поражение Шамиля ослабило накшбандийцев, чем и поспешили воспользоваться их конкуренты. К тому же Шамиль был аварцем, т.е. в какой-то мере «чужим» для чеченцев, тюрок и адыгов, опасался и преследовал кадиритов, особенно выдвинувшегося среди них еще в 50–60-е годы XIX в. кумыкского пастуха Кунта Кишиева, ставшего проповедником и основателем нового учения под именем шейха Кунта-Хаджи. Шейх начал еще в 1849 г. выступать против войны, насилия, роскоши, тщеславия, высокомерия, что привлекало на его сторону всех недовольных Шамилем. Вынужденный покинуть Кавказ, Кунта-Хаджи вернулся в 1861 г., чем способствовал, по мнению Джона Данлопа, «впечатляющему успеху на востоке Северного Кавказа, особенно в Чечне и аварской области Дагестана», братства Кадирийя, начавшего вытеснять накшбандийцев.

Кунта-Хаджи призывал помогать бедным и несчастным (а их было много после 42 лет войны), призывал впавших в отчаяние утешаться мистическим познанием Бога, бурными ритуальными радениями и нравственным совершенствованием в ожидании торжества справедливости, даже учил не противиться злу. Важной частью его учения был «зикр», т.е. многократное повторение имени Аллаха с медленными телодвижениями, постепенно переходившими в танец по кругу, доводивший его исполнителей до экстаза. Все это, как и вообще пение, музыка и танцы, ранее было запрещено более «пуританскими» установками накшбандийцев. Довольно быстро вирд Кунта-Хаджи привлек к себе до 6 тыс. приверженцев. Это вызвало опасения властей и арест Кунта-Хаджи в 1864 г. Его смерть в заключении в 1867 г. способствовала лишь еще большей популярности и самого шейха, и его вирда. По словам современного чеченского философа Вахита Акаева, «Кунта-Хаджи для нас является тем, кем был Сократ для духовной жизни греков» [5] .

В то же время со стороны российских властей неумение воспользоваться миролюбием Кунта-Хаджи, более того – преследование его учения и учеников явились очередными звеньями в роковой цепи политических ошибок, совершенных в Чечне и вообще на Северном Кавказе. А возможность избежать их была, особенно после указа Екатерины II о «терпимости всех вероисповеданий» в 1773 г., в соответствии с которым вполне можно было достичь взаимопонимания еще с шейхом Мансуром, а тем более – с его преемниками (почти все наибы Шамиля перешли на русскую службу, а два его сына стали людьми русской культуры). Однако россияне, даже такие выдающиеся, как А.П.Ермолов, проявили (возможно, от эйфории в связи с победой над Наполеоном и выходом России на мировую арену) нежелание считаться с местной спецификой Северного Кавказа, предпочтя силовое решение всех проблем, что принесло бедствия и утраты как России, так и Чечне, негативно сказавшись на их отношениях.

Помимо десятков тысяч погибших в войне, Чечню только в 1860–1865 гг. покинули 103 860 чел. Для сравнения напомним, что через 30 лет с лишним, в 1897 г., в Чечне насчитывалось чуть более 226 тыс. чел. К тому времени очень многие хотели вернуться на родину (ради этого некоторые даже были готовы принять православие), но это удалось лишь единицам. В 1877 г. в Чечне и Дагестане вспыхнуло восстание, в котором участвовали и кадириты, и накшбандийцы. Длившееся год, оно было подавлено, 28 его вождей во главе с 23-летним Али-беком Хаджи повешены, а тысячи рядовых повстанцев сосланы в Сибирь. После этого и Кадирийя, и Накшбандийя на 40 лет (до 1917 г.) отказались от вооруженной борьбы. Вместе с тем и царские власти в этот период проявили известную терпимость: было запрещено обращать чеченцев в христианство, к исламу и суфизму проявлялось уважение, и в 1913 г. в Чечне было 806 мечетей и 427 медресе, местные мусульмане служили в царской армии, причем 7 ингушей и 2 чеченца даже стали генералами, что многие чеченцы вспоминают с одобрением вплоть до наших дней, доходя до утверждений, что «Россия была бы сегодня иной и более лучшей страной, если бы династия Романовых оставалась у власти» (из заявления полевого командира Ширвани Басаева американскому журналисту в 1996 г.).

Однако факты говорят о другом. Уже в 1865 г. 600 тыс. казаков, расселенных на Северном Кавказе, имели земель более чем вдвое на душу населения, чем 948 тыс. горцев. К 1912 г. ситуация еще более обострилась: на каждого чеченца или ингуша приходилось по 3–6 десятин земли, а на каждого терского казака – по 14 десятин. Вследствие этого, как считает Ричард Пайпс, «ненависть горцев сосредоточилась на казаках». Кстати, царь Николай II этому способствовал, наложив резолюцию на доклад о чечено-казачьих стычках из-за земли: «Именно это соседство и поддерживает в терских казаках их старинную дедовскую удаль». Тем не менее в первую мировую войну прекрасно сражалась в составе русской армии Туземная конная («Дикая») дивизия под командой великого князя Михаила, в которую входили Дагестанский, Кабардинский, Чеченский и Ингушский полки, не считая иррегулярных формирований чеченской и ингушской милиции. И хотя генерал Деникин ужасался по поводу их «первобытных нравов и батыевских приемов», множество боевых наград свидетельствует о бесспорных боевых заслугах северокавказцев [6] .

Война способствовала активизации мусульман Чечни. Идеи мусульманской реформации стала разделять верхушка накшбандийских вирдов Юсуп-Хаджи, Солса-Хаджи, Ташу-Хаджи и др. Их разбогатевшие лидеры сближались с русскими предпринимателями. Однако более влиятельны были традиционалисты, контролировавшие в 1917 г. большинство из 60 тыс. мюридов, 2675 мечетей и 180 мусульманских школ Чечни. В мае 1917 г. аварский имам Узун-Хаджи (отбывший многолетнюю ссылку в Сибири) провозгласил создание эмирата Северного Кавказа, получив на это официальный фирман османского султана как халифа всех суннитов. Тогда же возникший Союз объединенных горцев потребовал создать «исламское государство». Его поддержали османы, связавшиеся с Узуном-Хаджи и накшбандийским шейхом Наджмутдином из Гоцо (Гоцинским) через внука Шамиля офицера французской службы Саид-бея. В августе 1917 г. Наджмутдин был провозглашен имамом Чечни и Дагестана. Одновременно началась борьба соперничавших группировок, опиравшихся на разные вирды и их вооруженные отряды.

Не ограничиваясь этим, чеченцы и ингуши с декабря 1917 г. начали систематические атаки на Владикавказ, Грозный и казачьи линии вдоль Сунжи, что продолжалось и в дальнейшем. Созданная на Северном Кавказе в мае 1918 г. Горская республика во главе с чеченским предпринимателем Т.Чермоевым была признана в июне Германией, Австро-Венгрией и Османской империей. Однако генерал Деникин, называвший Чечню и Ингушетию «бурлящим вулканом», не захотел считаться с независимостью горцев, бросив против них в мае 1919 г. треть своих войск, которым упорное сопротивление оказала 10-тысячная армия Наджмутдина и Узуна-Хаджи. Деникинцы сожгли Гудермес, Чечен-Аул и еще десяток селений, но в феврале 1920 г. вынуждены были отступить из Чечни, а также Дагестана, Осетии и Кабарды, на территории которых восстановил свой эмират Узун-Хаджи. Скончавшийся в марте 1920 г. 90-летний Узун-Хаджи был похоронен близ Ведено. Его могила с тех пор – объект поклонения горцев, провозгласивших имама своим «святым покровителем» наряду с шейхом Мансуром.

Против Деникина наряду с исламистами храбро сражалась на Кавказе Чеченская Красная Армия Асланбека Шарипова, что было особо отмечено «самим» И.В.Сталиным, обычно крайне скупым на похвалы в адрес мусульман. Шовинизм и репрессии деникинцев настроили горцев в пользу большевиков. Поэтому приход советских войск после отступления Деникина горцы приветствовали. Однако вскоре применение жестких методов «военного коммунизма», продразверстки, доносов и репрессий при полном игнорировании местных обычаев и грубых нападках на ислам спровоцировали в сентябре 1920 г. антисоветское восстание в Дагестане и Чечне во главе с Наджмутдином Гоцинским и бывшим царским полковником Алихановым. Восстание было подавлено лишь к лету 1921 г. двумя дивизиями Красной Армии. Однако повстанцы, скрываясь в пещерах и ущельях, продолжали вплоть до начала 30-х годов в Чечне (и до конца 20-х годов в Дагестане) убивать советских работников, коммунистов и милиционеров.

Пленение и казнь в 1925 г. Наджмутдина Гоцинского мало что изменили. Свыше 40% взрослых чеченцев были мюридами, экономически зависевшими от шейхов своих вирдов. Это накладывало свою печать на местное общество, скрывая под внешней оболочкой новых отношений пласты старых традиций и социальных связей. Во многом поэтому штаб Северо-Кавказского военного округа периодически возвращался к теме «политического бандитизма» в Чечне, а иногда и к более массовым выступлениям населения против антирелигиозной кампании в 1926 г. или против коллективизации сельского хозяйства в 1929–1930 гг.

Чеченцев настраивало против советской власти также вероломное поведение ее представителей по отношению к авторитетным лидерам мусульман. В 20-е годы большевики сумели расколоть накшбандийских шейхов, противопоставив в Дагестане имаму Наджмутдину влиятельного Али Акушинского, а в Чечне – Али Митаева, богатого торговца и главу вирда Бамат-Гирея-Хаджи, ранее поддерживавшего имама своими 6 тыс. боевиков. Однако Али Митаев был казнен уже в 1925 г., а Али Акушинский – в 1926 г. К тому же официальная проповедь интернационализма уживалась, особенно в 20-е годы, с сеянием розни между чеченцами и их соседями, которые постоянно сталкивались в официальных решениях советских штабов, советов и комитетов с упоминанием «бандитского движения в Чечне», «преобладающих хищнических наклонностей» и «бандитизма чеченцев» [7] .

С 1932 г. в Чечне начались сталинские репрессии против интеллигенции и связанных с ней местных партийных кадров. Они стали как бы продолжением проводившихся в 20-е годы операций по разоружению чеченцев, отчаянно этому сопротивлявшихся, и подавления выступлений против коллективизации 1929–1930 гг., когда руководившие ими чеченские имамы «пытались установить связь с контрреволюционными элементами Терского казачества, соседними районами Грузии, Ингушетии, Дагестана». При этом даже штаб Северокавказского военного округа признавал, что расчеты «кулацко-мулльского подполья» связывались с «крайним озлоблением населения в связи с грубыми перегибами и извращениями в практике низового партийного и советского аппарата» (например, в 1931 г. начальник местного ГПУ, вызвав к себе бывшего лидера повстанцев Шиты Истамулова якобы для вручения документа об амнистии, предательски убил его).

Однако борьба в 1932 г. была начата не против этих «перегибов», а против мистического «контрреволюционного центра», якобы связанного с чеченской эмиграцией. По делу этого «центра» было арестовано 3 тыс. чел. В 1934 г. им необоснованно приписали связь с жившим за рубежом «миллионером Чермоевым». В июле – августе 1937 г. было арестовано 10 тыс. чел., а до ноября 1938 г. – еще 4 тыс. чел. Эта «операция» привела к уничтожению почти всей национальной интеллигенции (в том числе за пределами Чечено-Ингушетии) по обвинению в связях с мифическим «Московским межнациональным центром», который будто бы координировал деятельность «буржуазно-националистических центров» Северного Кавказа. При этом уничтожались и без того немногочисленные кадры коммунистов, составлявшие единственную опору советской власти в Чечне. Так, прямо на пленуме обкома ВКП(б) Чечено-Ингушетии 7 октября 1937 г. кандидат в члены Политбюро ЦК М.Шкирятов приказал арестовать всех членов обкома –– чеченцев и ингушей по происхождению, а затем – практически всех должностных лиц местного происхождения от главы Верховного совета республики до председателей сельсоветов. В страхе перед ненавистной Сталину «султангалиевщиной» истреблялись на деле все, кто мог хоть как-то содействовать модернизации традиционного общества. Сначала это коснулось всех секретарей райкомов партии и председателей 28 райисполкомов, потом (в 1938 г.) – директоров МТС и местных земельных управ, далее (в 1939 г.) – тех, кто их заменил (22 глав исполкомов и 23 директоров управ). По свидетельству знаменитого чеченского историка-эмигранта Абдурахмана Авторханова, тем самым «была разрушена связь между народом и властями», поскольку «вся мусульманская коммунистическая интеллигенция... была уничтожена во время ежовщины». Численность чеченцев только за два года (1937–1939 гг.) уменьшилась более чем на 35 тыс. чел. (с 435922 до 400344 чел.).

Результатом всех этих репрессий явилась вполне закономерная реакция тейпо-вирдовой системы Чечни с ее уважением традиций, клановой солидарностью, религиозной дисциплиной и стремлением сохранить свой уклад. С середины 1937 г. чеченцы стали тысячами уходить в горы, где создавали небольшие отряды. Вспыхнувшее в 1939 г. восстание карачаевцев и балкарцев весной 1940 г. распространилось на Чечню, где оно особенно усилилось под руководством Хасана Исраилова, бывшего журналиста, осужденного в 1931 г. на 3 года тюрьмы за статьи о «разграблении Чечни местным советским и партийным руководством», а вскоре после этого еще на 5 лет за предупреждение властям о том, что своей политикой они провоцируют «всеобщее народное восстание». После выхода из тюрьмы в январе 1940 г. Исраилов открыто объявил, что «берет на себя руководство народом в его борьбе за освобождение». К февралю 1940 г. его отряды контролировали 4 района Чечни, а сам он возглавил «Временное народно-револю-ционное правительство Чечено-Ингушетии», созданное на созванном им «национальном конгрессе». Движение Исраилова было первым в Чечне, не имевшим связей с суфийскими вирдами, а сам Исраилов – первым чеченским (вернее, чечено-ингушским) националистом современного типа, к тому же марксистской школы. До ареста он был членом ВКП(б). В феврале 1942 г. к нему присоединился Маирбек Шарипов (брат известного революционера Асланбека Шарипова) со своим отрядом, поднявшим восстание в Шатое и Итумкале.

В ходе шедшей тогда Великой Отечественной войны германские войска заняли город Малгобек на западе Чечни (с преимущественно русским населением). Еще до этого, в июне 1942 г., Исраилов и Шарипов заявили, что будут приветствовать приход немцев только при условии официального признания ими независимости Кавказа. Но немцы дальше Малгобека не прошли. На территорию Чечни ими были заброшены четыре группы диверсантов (всего 49 чел.), которые на месте завербовали еще 13 чел. В то же время тысячи чеченцев и ингушей стремились на фронт, возводили укрепления вокруг Грозного на случай вторжения немцев, шли в ряды добровольцев, сражавшихся с партизанами Исраилова и Шарипова, которых, по словам британского историка Джона Данлопа, «тоже нельзя считать активными пронацистами», хотя остатки разгромленных НКВД германских диверсантов (среди которых были кавказцы, завербованные немцами из советских военнопленных) примкнули к Исраилову. В декабре 1942 г. – марте 1943 г. чеченцы и ингуши дали на нужды обороны СССР 12 млн. рублей. По данным на октябрь 1942 г., 17413 чеченцев и ингушей сражались в рядах Советской Армии. Из них 44 получили боевые награды. В то же время немало их дезертировало из армии, не желая есть свинину, терпеть оскорбления или просто не понимая по-русски [8] .

3 января 1943 г. немцы оставили Малгобек и отступили из Чечни. Осенью того же года был подготовлен секретный доклад Б.Кобулова (заместителя Л.Берии) об операции по выселению чеченцев и ингушей за то, что они якобы «примкнули к организованным немцами отрядам добровольцев, которые вместе с германскими войсками сражались против частей Красной Армии» (формулировка из закона 1946 г. о ликвидации Чечено-Ингушской АССР). Сотни тысяч людей были наказаны за то, в чем обвинить можно было не более 100 чел. Причем в докладе Кобулова в помощи и немцам, и «бандитам» обвинялись 38 «религиозных сект» (суфийских вирдов), лидеры которых, отмечал Кобулов, признаются населением «святыми» и ведут за собой более 20 тыс. чел. На основании этого более 478 тыс. жителей республики, а также чеченцев и ингушей, живших в других местах или служивших в армии, всего 520301 чел., были депортированы в Казахстан, Киргизию и Сибирь. Более 23% их умерли от лишений в первые годы депортации. На 12 лет, до 1955–1956 гг., исчезли книги, газеты, радиопередачи и театр на чеченском и ингушском языках. К 1956 г. в живых осталось из них 239 670 чел. (191 479 чеченцев и 48191 ингуш).

Процесс возвращения на родину был долгим и противоречивым преодолением множества препятствий и оговорок. К тому же он сопровождался систематическим преследованием суфийских братств, против которых были организованы судебные процессы в 1958, 1963 и 1964 гг. по обвинению в причастности к «бандитизму» и «убийствам» (возможно, связанным с кровной местью). Тем не менее, 53% чеченцев оставались верующими, в основном традиционно поддерживающими тот или иной вирд, того или иного шейха или «векила» (т.е. заместителя шейха). «Депортация, – писал в 2000 г. эксперт по национальным проблемам Н.Бугай, – не могла не повлиять на формирование совершенно особого типа национального сознания, и прежде всего по вектору – народы и власть». Эти народы «фактически на десятилетия отстали в своем развитии от других народов, находясь в тяжелейших условиях ссылки и разрыва привычных связей. Был нанесен заметный ущерб их культуре, генофонду. Приостановилось изучение их истории, языка, литературы». Эксперт считает, что «поэтому и в настоящее время эти общества остаются более консервативными, отличаются корпоративностью сознания. Хотя, возможно, именно эти факторы способствовали сохранению названных народов в условиях депортации, тормозили процесс их ассимиляции» [9] .

Конечно, такие черты чеченского общества, как место в нем тейпов и вирдов (которые наряду с шариатом отдавали дань адату и доисламским верованиям), родовая сплоченность, верность религиозным традициям и древним обычаям, не могли не изменяться с течением времени. Но они менялись чрезвычайно медленно, ибо оставались для народа, жившего в изгнании и изоляции, средством самосохранения и этнокультурной солидарности. Например, среди чеченской диаспоры в Казахстане был восстановлен в 50-е годы вирд Кунта-Хаджи, изничтожавшийся еще царскими властями. На чеченцев влияла окружавшая их в изгнании советская реальность: индустриализация, атеистическое образование, межэтнические контакты. Но при этом они сохраняли свою самобытность и упорно сопротивлялись обезличиванию.

По возвращении часть чеченцев в 60–70-х годах была поселена в казачьих районах на севере республики (в 1957 году. переданных восстановленной Чечено-Ингушетии из состава Ставропольского края). По мнению политика и публициста Хож-Ахмеда Нухаева, это делалось, «чтобы, во-первых, оборвать все связи чеченцев с их древними родовыми поселениями в горах и, во-вторых, чтобы они оказались в русскоязычной казачьей среде, что ускорило бы процессы ассимиляции». На деле, однако, это привело к постепенному «очечениванию» казачьих станиц ввиду опережающего демографического роста чеченцев, их сплоченности, приверженности своему языку и обычаям. Этому же способствовал отъезд русских, число которых постепенно уменьшалось, в среднем на 12% за 10 лет. Вместе с тем вернувшись на родину, вайнахи еще долго чувствовали себя гражданами «второго сорта»: из 8997 специалистов с высшим образованием было в 1959 г. всего 177 чеченцев и 124 ингуша, из 8 тыс. учителей – 1440 чеченцев и ингушей [10] .

Ислам постепенно превращался в Чечне, как и всюду в мусульманском мире, в своего рода псевдоним национализма, в орудие утверждения этнонациональной самобытности. Административные преследования мусульманского духовенства вызывали скрытые формы сопротивления, включая создание нелегальных организаций и появление неофициальных (незарегистрированных) мечетей. В Чечне их было в 1979 г. 292 против 5 официальных, хотя в целом по России это соотношение равнялось 415 против 159 (что говорило о большей активности приверженцев ислама в Чечне по сравнению с другими областями страны). Забегая вперед, отметим, что в 1992–1993 гг. в Чечне было уже 2500 мечетей, а в соседнем Дагестане, превосходившем Чечню и по численности населения, и по длительности исповедания ислама, только 1520 мечетей. Одновременно активизировалась деятельность суфийских братств, в советской литературе именовавшихся «мюридскими формированиями». В Чечено-Ингушетии к началу 70-х годов было до 20 таких формирований – вирдов, целиком состоявших из людей одного тейпа (что обеспечивало его закрытость и тайну деятельности). Позднее, когда можно было не скрываться, их число значительно возросло: в 1992 г. этих вирдов стало около 200.

Советская номенклатура в Чечне не обманывалась по поводу происходившего, о чем свидетельствует публикация в журнале ЦК КПСС в феврале 1988 г. статьи председателя Верховного совета ЧАССР Х.Бокова «Формировать интернационалистические убеждения». В ней много говорилось о «вирусе национализма» в республике, о недопустимости «любых проявлений шовинизма» и «религиозного фанатизма», о том, что многие свадьбы и похороны организуются в соответствии с «шариатом» и «мусульманскими обычаями». Автор призывал остерегаться «служителей культа» и был огорчен тем, что 40% студентов одного из вузов Грозного признали, что они – верующие мусульмане. На самом деле, по более поздним данным, на рубеже 80–90-х годов 7 из 10 чеченцев не только были верующими, но и выполняли все обряды ислама, в то время как среди других мусульман России таких было около 20% [11] .

Общероссийский кризис 1990–1991 гг. сказался в Чечне острее, чем в других мусульманских регионах страны: производство сократилось на 80%, 200 тыс. из 1 млн. чеченцев не имели работы, вследствие чего уровень преступности здесь был выше, чем в среднем по СССР и впоследствии СНГ. Началась, по мнению С.Кургиняна, В.Солохина и М.Подкопаевой, «криминализация тейпов» и «грызня криминальных кланов», связанных с кавказскими землячествами в России и даже за рубежом (в 1989 г. в Сибири, Поволжье и центре России проживали более 23% чеченцев). В этих условиях давление снизу со стороны населения, недовольного ухудшением своего положения, да еще столь политизированного (более, чем его соседи), а также политические, групповые и персональные интересы политиков «новой волны» во главе с генералом Джохаром Дудаевым, пришедших к власти осенью 1991 г., определили сепаратистские тенденции в Чечне (отделившейся тогда же от Ингушетии, где таких тенденций в то время почти не было). Это подкреплялось созданием собственной армии, в основном из бывших советских военнослужащих, в том числе ветеранов войны в Афганистане или имевших опыт службы за рубежом.

1 ноября 1991 г. Дудаев издал декрет о полной независимости Чечни. Переживавшая кризис Россия не сумела на это своевременно и эффективно отреагировать.

Дудаеву удалось использовать в своих интересах тейпо-вирдовую систему. В 1992–1993 гг. состоялось более 100 тейповых съездов. Они избрали своих лидеров, монополизировавших представительство тейпов, которые стали обзаводиться вооруженными формированиями и даже собственными банками. В октябре 1993 г. съезд представителей 112 тейпов сплотил их вокруг Дудаева при активном участии наиболее сильного и влиятельного вирда Кунта-Хаджи, одним из устазов (наставников) которого, по некоторым сведениям, был брат Дудаева Бекмурза. Опираясь на них, Дудаев смог разогнать парламент (в котором за него к тому времени было всего 12 из 41 депутата), Центральную избирательную комиссию республики, а еще раньше – Общенациональный конгресс чеченского народа (ОКЧН), который и привел его к власти, но где было «слишком много интеллигенции», спорившей с генералом или потенциально способной возразить ему.

Хотя после 1957 г. большинство чеченцев из разных тейпов было переселено на равнину, примерно 100 тейпов считали себя истинными горцами, более «чистыми» чеченцами, чем остальные. На них, более активных и воинственно настроенных (они больше других пострадали от России как до 1917 г., так и после), делали ставку Дудаев и вирды Кадирийи. Наоборот, 70 «равнинных» тейпов поддерживали накшбандийцев, были более лояльны России и составляли оппозицию Дудаеву. Но их попытка вызвать его на суд шариата, организованный четырьмя тейпами, закончилась ничем. Тогда тейп Нижалой объявил о неподчинении Дудаеву и создании на севере Чечни особой Терской республики [12] .

Противостояние режима Дудаева и оппозиции шло на фоне его все нараставших противоречий с Москвой. Стычки с российскими подразделениями, обмен угрозами и резкими заявлениями чередовались с закулисными переговорами и тайными контактами (в том числе между некоторыми крайне правыми кругами тогдашней России и чеченской «гангстерократией»), в ходе которых, судя по всему, соглашения достичь так и не удалось. В результате начавшаяся в декабре (а фактически – в ноябре) 1994 г. война в Чечне знаменовала собой новый этап не только в российско-чеченских, но и в целом российско-мусульманских отношениях.

Не вдаваясь в анализ всех многообразных и во многом скрытых причин этой войны (среди которых, очевидно, нельзя сбрасывать со счетов и персональные амбиции политиков обеих сторон, прежде всего президентов Дудаева и Ельцина), назовем все же некоторые из них: 1) нарушение суверенитета России не столько провозглашением независимости Чечни 1 ноября 1991 г. (судя по всему, сделав это, Дудаев потом готов был искать компромисс, в частности соглашаясь на «повышение статуса» Чечни до уровня союзной республики в составе еще существовавшего СССР), сколько фактически самостоятельным ее поведением и, в частности, возникновением в ней своеобразной «свободной экономической зоны», в которой не действовали ни российские, ни другие законы; 2) тайная торговля нефтью и оружием (в том числе отобранным у вышедших из Чечни, а вернее, изгнанных оттуда российских войск), наносившая России и экономический, и моральный ущерб; 3) вызывающее, иногда провокационное поведение Дудаева, допускавшего погромы, оскорбления, избиения и даже убийства нечеченцев, включая российских военнослужащих; 4) выдавливание из Чечни разными способами (от невыплаты пенсий до грабежей, избиений и убийств) русскоговорящего населения, которое фактически вынуждено было покинуть республику: 20 тыс. чел. уехали в 1990–1991 гг., 50 тыс. в 1991–1992 гг., 250 тыс. в 1992–1995 гг. (по другим данным, за 3 года правления Дудаева Чечню покинули 350 тыс. чел. и 45 тыс. чел. были убиты. Правда, Джон Данлоп считает эти данные «преувеличением», считая, что убито было «менее 100 чел.»).

Очевидно также, что у обеих сторон конфликта были иллюзии в отношении друг друга. Дудаев, наблюдая развал СССР и хаос 1991–1994 гг. в постсоветской России, растерянность, головотяпство и нерешительность значительной части ее элиты, в том числе военной, видя внимание к своей персоне со стороны многих российских бизнесменов и политиков, либо благожелательно о нем отзывавшихся, либо лично его посещавших в Грозном, скорее всего не верил в реальность войны, вернее, в решимость российского руководства ее развязать. В то же время руководство России тогда, обремененное грузом проблем постсоветского общества, не нашло верный тон по отношению к Дудаеву, не сразу смогло даже всерьез заняться проблемой Чечни, во многом взирая на нее глазами Руслана Хасбулатова, до октября 1993 г. фактически «человека номер два» в правящей элите, с помощью которого, как ошибочно полагали в Москве, чеченский вопрос всегда можно урегулировать. «Мы, – сказал президент Ельцин в феврале 1995 г., – тешили себя надеждой, что ситуация может разрешиться сама собой, что здесь возможен компромисс».

Эти надежды явно питались редким обилием среди антидудаевской оппозиции лиц с именами (У.Автурханов, Б.Ганте-миров, Р.Лабазанов и др.), их бесконечными проектами свержения Дудаева, участием известного чеченского батальона Ш.Басаева в явно пророссийской операции 1992–1993 гг. в Абхазии. Причем батальон был обучен российскими военными специалистами, а сам Басаев позднее признавал свои «контакты с русскими генералами и офицерами». Однако после укрепления власти Ельцина в октябре 1993 г. стало ясно, что слишком много времени было упущено, а ситуация в Чечне не только не улучшается, но даже ухудшается. И в этих обстоятельствах было принято не лучшее (не только по мнению автора этих строк, но и практически всех знатоков проблем ислама и Чечни) решение начать военную операцию «по наведению конституционного порядка» с явно непредвиденными и непросчитанными последствиями. Тем более, что начата она была неумело и неудачно, встретила на редкость сильное, организованное и явно не ожидавшееся сопротивление.

Разрушительно-истребительные методы этой войны, безусловно не адекватные официально провозглашенной цели, невольно возродили среди чеченцев воспоминания о Кавказской войне 1817–1864 гг. и о депортации 1944–1956 гг. Это не могло не обострить их национальные и религиозные чувства как своего рода инстинкты этноконфессионального самосохранения. В итоге большинство чеченцев сплотилось вокруг Дудаева, хотя ранее 6 из 14 районов Чечено-Ингушетии отказывались участвовать в «организованных» им выборах, а генералу Рохлину, командовавшему штурмом Грозного, местные жители говорили: «За три года Дудаев расстрелял больше, чем на этой войне». Почему же чеченцы объединились в движении сопротивления «российской угрозе их национальному существованию»? Отсутствие такой угрозы было почти бесполезно доказывать в условиях кровопролитной войны. К тому же Дудаев и его министр по делам печати Мовлади Удугов весьма искусно вели информационную войну и выигрывали ее не только в Чечне, но и в России, поскольку на их сторону сразу встали многие российские СМИ, политики, правозащитники, несколько позже матери погибавших в Чечне солдат. Да и часть общественного мнения России в то время уже достаточно критически относилась к политике Ельцина вообще, понимая, в частности, что подобные конфликты и узлы противоречий, тем более на Кавказе, надо не разрубать, а развязывать.

В ноябре 1994 г. Дудаев впервые выступил за превращение Чечни в «исламское государство» на основе шариата. Ранее он, не отказываясь от поддержки мусульманских кругов, все же первое время не делал упора на религиозный аспект государственного строительства, скорее даже подчеркивая свой светский национализм. Однако необходимость в его положении использовать все возможности заставила его обратиться за поддержкой к миру ислама. Он был с почестями принят в Саудовской Аравии, в Иордании и некоторых других странах ислама, где влиятельны «черкесские» диаспоры. Но реально почти весь мир ислама – от Марокко до Малайзии – проявил больше интереса к сотрудничеству с Россией, ограничившись призывами к мирному решению конфликта в Чечне. Тем не менее на уровне различных религиозных учреждений, фондов и исламистских организаций, тем более – нелегальных, отклик последовал незамедлительно. Это лишний раз подчеркнуло то обстоятельство, что ислам в России и СНГ, являясь бесспорно важным духовным и социокультурным фактором, при любом обострении ситуации может выйти на первый план и превратиться в серьезную политико-идеологическую силу [13] .

Война в Чечне выявила все худшее в отношениях России с миром ислама: взаимные претензии и недоверие, воспоминания о прошлых обидах, незнание и нежелание понять друг друга. Она стала катализатором взаимной непримиримости, безответственно разжигавшейся различными группировками в своекорыстных целях. Сказался и феномен этнократии, общий для всех стран СНГ, где после 1991 г. выявилось стремление прежде всего обеспечить власть, собственность и привилегии себе, «своему» клану, «своему» этносу. А.И.Солженицын, осуждая в 1995 г. эксцессы в Чечне как дело, по его мнению, «неназванных московских чинов, то передававших Дудаеву авиацию, танки и пушки, то деливших с дудаевской мафией миллиардные долларовые доходы от разграбляемой тюменской нефти», сделал важнейший вывод: он назвал развязывание войны в Чечне тяжелой ошибкой, которую «нельзя было делать ни в коем случае». Характерно, что его обличение «грязнохватов» прозвучало в унисон с заявлением председателя Союза предпринимателей и промышленников А.И.Вольского о действовавших тогда в Чечне 15 банках, «многие из которых имеют очень сомнительную репутацию» [14].

С самого начала войны обе стороны понимали необходимость ее скорейшего прекращения. Однако бои прекратились лишь в августе 1996 г., через несколько месяцев после гибели Джохара Дудаева. Дудаев, конечно, нес свою долю ответственности за войну в Чечне хотя бы потому, что как военный специалист лучше всех должен был отдавать себе отчет в том, на что он обрекает свою родину и ее многострадальный народ. Тем не менее гибель Дудаева, как это ни странно, стала потерей не только для чеченцев. Россия потеряла в его лице авторитетного лидера, слово которого много в Чечне значило. Он был, при всех его недостатках и негативных чертах, единственным политическим деятелем, способным укротить мятежный дух и склонность к анархии своих земляков, заставить их жить не эмоциями, жаждой мести и религиозной экзальтацией. Нельзя исключить, что со временем, под воздействием горького опыта войны и трагедии своего народа он, может быть, смог бы даже склониться к правильно понятым общенациональным интересам и дальновидному политическому расчету. Но заменивший Дудаева писатель и публицист Зелимхан Яндарбиев не обладал ни качествами, ни авторитетом своего предшественника. И если Дудаев использовал ислам в политических целях, прежде всего для объединения выходцев из разных тейпов и вирдов, то Яндарбиев смог лишь еще больше «исламизировать» политику чеченского руководства, фактически подчинив ее логике и постулатам религии.

В августе 1996 г. в Хасавюрте (Дагестан) было достигнуто соглашение о перемирии, оставившее статус Чечни в неопределенном состоянии. Однако фактически Чечня стала самостоятельной. Из нее были выведены российские войска, и чеченцы сами могли решать практически все касавшиеся их вопросы. Но тут-то и оказалось, что чеченское общество, единое в сопротивлении России, по всем прочим вопросам не в состоянии найти консенсус. Если еще в 1995 г. Дудаев в подконтрольных ему районах Чечни вводил шариатские наказания для боевиков и населения (прежде всего за употребление спиртного и торговлю им), то после войны упор стал делаться на полную «исламизацию» республики: и Яндарбиев, и избранный в 1997 г. президентом Чечни Аслан Масхадов вводили в законодательство нормы шариата, заменяли гражданские суды шариатскими. Ислам был провозглашен государственной религией и «легальной основой» чеченского законодательства. В обычай вошли предусмотренные шариатом наказания, в частности публичная порка за пьянство. Создавший партию «Исламская нация» М.Удугов стал первым вице-премьером и главным идеологом режима. Он взял за образец для Чечни Афганистан талибов и Судан «исламиста номер один» Хасана ат-Тураби. Удугов и другие сторонники исламо-экстремизма стали осуждать «тарикатистов», т.е. приверженцев суфизма, в том числе избранного в 1996 г. муфтия Чечни Ахмада Кадырова, представлявшего братство Кадирийя. Попытка Масхадова в августе 1997 г. запретить «ваххабизм» экстремистов едва не стоила ему поста.

Зарубежные политологи определяют период 1996–1999 гг. как время «растущей ваххабизации чеченского сопротивления». Еще в 1995 г. идеи исламо-экстремизма (неверно определяемого и на Западе, и в России как «ваххабизм» или «неоваххабизм») стали проникать в Чечню вместе с «арабскими афганцами», деньгами и оружием из стран ислама. Первый джамаат (т.е. общину фундаменталистов) в Чечне возглавил «ветеран» Афганистана, иорданский чеченец Фатхи аш-Шишани, поселившийся в республике еще в начале 90-х гг. В период войны заметную роль в распространении «ваххабизма» сыграл саудовец Хаттаб (настоящее имя – Самер бен Салех ас-Сувейлем), успевший повоевать в Афганистане и Таджикистане.

В отличие от соседнего Дагестана, где «ваххабизм» тоже стал распространяться, но преимущественно в проповедях исламистских интеллектуалов, в Чечне он понимался прежде всего как «военный джихад против русской армии, правление по шариату, внедрение специфически ваххабитского стиля одежды и прически, отказ от суфийской практики». Уже в 1995 г. «ваххабиты» пытались разрушить главную святыню кадиритов – могилу матери Кунта-Хаджи, что вызвало кровавые столкновения. В дальнейшем росло число «ваххабитских» джамаатов, пополнившихся особенно в начале 1998 г. бежавшими из Дагестана приверженцами шейха Багаутдина Кебедова. Примерно дюжина созданных «ваххабитами» вооруженных формирований открыто бросали вызов и «тарикатистам», и президенту Масхадову.

В целом Масхадов, проявивший себя как способный военный руководитель, оказался беспомощным как политик. В Чечне при нем процветали торговля наркотиками, похищения людей, работорговля, воровство, коррупция и различные виды криминального бизнеса. Командиры полевых отрядов превратились в своего рода региональных «баронов» полуфеодального типа, мало считавшихся с властью президента. Масхадов пытался опереться на «тарикатистов» во главе с муфтием Ахмадом Кадыровым. Но был непоследователен в этом, так как важнейшие звенья его аппарата – шариатская гвардия, шариатские суды, шариатская служба безопасности – были в руках «ваххабитов». Действовавший в союзе с Хаттабом и получавший львиную долю шедшей из-за рубежа финансовой и материальной помощи Шамиль Басаев (которого, к тому же чтили как «героя» после его известного налета на Буденновск летом 1995 г.) фактически оттеснял Масхадова на второй план, опираясь прежде всего на «ваххабитов». В феврале 1998 г. Масхадов распустил парламент, создав вместо него «свой» шариатский совет. Однако «ваххабиты» его не признали, создав параллельно такой же «их» совет. В июле 1998 г. кровавый конфликт «ваххабитов» и «тарикатистов» в Гудермесе закончился поражением первых. Но и после этого власть Масхадова оставалась в Чечне «скорее символической». Еще до этого, в апреле 1998 г., Басаев и Удугов созвали в Грозном «конгресс народов Ичкерии и Дагестана», провозгласивший целью «исламское объединение» обеих республик (хотя большинство религиозных национальных лидеров Дагестана этот конгресс бойкотировало). Шаги к подобному «объединению» уже делались с декабря 1997 г., когда чеченский отряд под командой Хаттаба напал на российскую воинскую часть в городе Буйнакске. Напряженность все возрастала и в конце концов привела к вторжению в Дагестан в августе 1999 г. «Исламских освободительных сил» во главе с Ш.Басаевым и Хаттабом, что вызвало контрудар российской армии, на этот раз более подготовленной к действиям в специфических условиях Чечни.

К началу 2000 г. и «освободительные силы», и другие части армии Ичкерии были разбиты, а их руководители ушли в подполье. Война как таковая прекратилась. По данным зарубежных источников, в ней было убито до 40 тыс. гражданских лиц, а всего погибло (в том числе от ран, болезней и других причин) до 90 тыс. чел., при этом потери российской армии составили 7 тыс. чел., а «количество чеченских боевиков уменьшилось более чем на половину». Очевидно, более точное число жертв станет известно позже. Тем более, что боевики-сепаратисты перешли к партизанским действиям, организуя взрывы, поджоги, обстрелы и другие диверсии как в Чечне, так и по всей России, прежде всего в Дагестане, Ингушетии, Осетии, но также в Москве и других городах страны [15] .

Учитывая активное участие в этих операциях зарубежных «добровольцев», вернее, высокооплачиваемых наемников, продолжающийся поток помощи им от исламистов извне, связи террористов с чеченскими лидерами в эмиграции (например, организатора теракта на Дубровке в Москве в октябре 2002 г. Мовсара Бараева с находившимся в это время в Катаре Яндарбиевым), можно утверждать, что сепаратисты в Чечне – уже не столько местное явление, сколько часть разветвленной структуры международного исламо-экстремизма. Об этом свидетельствуют многие факты: и наличие иностранцев (в основном «арабских афганцев») среди исполнителей и организаторов терактов в России, и продолжение «традиции Хаттаба» (после гибели Хаттаба, а потом сменившего его Абу аль-Валида, ведавшего связями чеченцев с «Аль-Каидой», на это место постоянно присылается некто с Ближнего Востока, контролирующий финансовую поддержку террора из-за рубежа), и сведения об оплате боевиков (например, 300 боевикам Басаева, расстрелявшим 79 чел. в ходе нападения на Ингушетию 22 июня 2004 г., обещано было за это по 300 долларов), и повседневная информация прессы, в частности о захваченном в Чечне алжирце Бурахле Камале Рабате, ранее побывавшем в Афганистане, Англии, Франции и Голландии. Наконец, причастность «Аль-Каиды» к террору в России признал сам Усама бен Ладен, сказав в ноябре 2002 г.: «Когда вы оплакиваете своих убитых в Москве, вспомните о наших в Чечне». Насколько известно, Бен Ладен – не чеченец! Так кто же тогда его «наши» в Чечне? Это – те, чьи «героические акции против неверных» он приветствует по всему миру [16] .

Что же касается Чечни, то ее проблемы, к сожалению, далеки еще от окончательного урегулирования. Конечно, всем ясно, что подавляющее большинство чеченцев устало от долгих лет войны, разрухи, крови, от бесконечных криминальных разборок и передела «сфер влияния» между «эмирами» разного рода и калибра. Республика далеко еще не восстановлена, а нормальная жизнь в ней только налаживается. Однако кое-что уже сделано: ведется интенсивное строительство, начали работать школы, возрождается культурная жизнь. Общество меняется. «При Дудаеве тейпы действительно играли большую роль, – заявил в октябре 2002 г. представитель администрации Чечни, – повысить их роль было его инициативой: чей тейп многочисленнее, тот и сильнее. Сейчас роль тейпов снизилась». В какой-то мере это следствие войны, заставлявшей людей руководствоваться не столько родственными чувствами или традиционной моралью, сколько военными, финансовыми и прочими прагматическими соображениями.

Чеченское общество еще отдает щедрую дань традиционализму. Более того, некоторые идеологи традиционализма именно исламистов (которых они называют «ихванами», т.е. как бы «братьями-мусульманами») обвиняют в разрушении того, что было всегда свято для чеченцев. Как пишет Х.-А.Нухаев, «изгнав «иванов», мы взамен получили «ихванов», еще более рьяно искоренявших наши традиции». Далее он, признавая необходимость «возрождения ислама», отвергает средства, предлагавшиеся для этого Сейидом Кутбом: «Такое тотальное, – считает Х.-А.Нухаев, – отрицание «родины, семьи, связи, закона и обычая» «меньшинством» (ихванами) изолирует их от общества, превращает в замкнутую касту, но, что трагичнее всего, разрывает великие узы кровного родства». Как бы ни относиться к этой «критике справа», надо учесть, что она исходит от бывшего главы разведки Ичкерии в 1994–1995 гг. и первого вице-премьера Чечни в 1996–1997 гг. и выражает мнение многих в Чечне, в том числе – всех традиционалистов, «тарикатистов» и даже умеренных фундаменталистов, для которых были неприемлемы хаос и анархия 1996–1999 годов [17] .

Вместе с тем террор, который продолжался и в 2004 г. (убийство главы Чечни А.Кадырова, налеты на Ингушетию и Беслан), говорит о многом [18] . Под подозрением в причастности к вооруженному подполью находятся в Чечне до 15 тыс. чел. Свою роль, безусловно, играют инерция мышления, воспоминания, многолетняя пропаганда, деньги, родственные и прочие связи, привычка к войне (многие просто другой жизни и не знают), пособничество сепаратистам по идейным, корыстным или личным мотивам.

На перспективы эволюции положения в Чечне имеются разные точки зрения, иногда прямо противоположные [19] . Однако сейчас делать какие-либо прогнозы было бы преждевременно. Слишком многое в Чечне будет зависеть от эволюции международной обстановки, развития ситуации в России, от политики России в Чечне и в целом на Кавказе, от степени понимания российской элитой и вообще общественным мнением России значения и места ислама и мусульман, прежде всего на Северном Кавказе, в истории, культуре, политической и духовной жизни Российского государства.

[1]   Габисов Б.Г. Чеченцы и ингуши (проблема происхождения). Грозный, 1991, с. 5; Чечня и чеченцы. Элиста, 1990, с. 50–81.

[2]   Ланда Р.Г. Иcлам в истории России. М ., 1995, с . 96, 114; Central Asia and the Caucasus after the Soviet Union. Gainesville, 1994, с . 85.

[3]   Ахмадов Ш . Б . Имам Мансур . Грозный , 1991, с . 7–287.

[4]   Еремеев Д . Е . Этногенез турок . М., 1971, с. 171; Родина. 2000, № 1–2, с. 138–141; Казиев Ш. Имам Шамиль. М., 2001, с. 14–364; Чичагова М.Н. Шамиль на Кавказе и в России. Уроки истории. М., 1999, с. 7–69.

[5]   Абумуслимов, Саид-Хасан . Геноцид продолжается. Киев, 1995, с. 78–79; Dunlop J.B. Russia confronts Chechnya. Roots of a separatist conflict. Cambridge, 1998, с . 31–32.

[6]   Ланда Р . Г . Указ . соч ., с . 116, 172; Родина . 2000, № 1–2, с . 152; Dunlop J.B. Op. cit., с . 29–33, 59; Pipes R. The Formation of the Soviet Union. Cambridge (Mass.), 1957, с. 96.

[7]   Ланда Р . Г . Указ . соч ., с . 181–183, 211, 228, 231, 234–235; Родина , 2000, № 1–2, с . 154–163; Central Asia and the Caucasus, с . 85, 96–97; Dunlop J.B. Op. cit., с . 36–51.

[8]   Авторханов А. Империя Кремля. М.,1991, с. 58; Из истории ислама в Чечено-Ингушетии. Грозный, 1992, с. 100; Родина, 2000, № 1–2, с. 164–165; Dunlop J.B. Op. cit., с. 51–61.

[9]   Абумуслимов, Саид-Хасан. Указ. соч., с. 79; Родина, 2000, № 1–2, с. 183–185; Dunlop J.B. Op. cit., с. 62–81.

[10]   Нухаев, Хож-Ахмед . Ведено или Вашингтон. М ., 2001, с . 98–99; Dunlop J.B. Op. cit., с . 80–81, 86; Yemelianova, Galina M. Russia and Islam. N.-Y. 2002, с. 179.

[11]   Ланда Р.Г. Указ. соч., с. 248–250; Коммунист. М., 1988, № 3, с. 87–95; Dunlop J.B. Op. cit., с. 148.

[12]  Завтра. 1994, № 51 (56), с. 4–6; Известия, 16.08.1994, 14.01.1995; Литературная газета, 25.01.1995; Независимая газета, 11.02–22.09. 1994; Новое время. 1993, № 12, с. 13.

[13]   Ланда Р.Г . Указ. соч., с. 276–278, 280–281; Криминальный режим. Чечня, 1991–1995. Факты, документы, свидетельства. М., 1995, с. 3–10, 88–91; Dunlop J.B. Op. cit., с. 136–139, 145, 149, 216–218.

[14]  Известия, 15.07.1995; Литературная газета, 07.06.1995; Россия и Восток: цивилизационные отношения. М., 1995, вып. 2, с. 94.

[15]  Нухаев, Хож-Ахмед. Указ. соч., с. 111–113; Независимая газета, 10.12.2000; Центральная Азия и Кавказ. 1999, № 4 (5), с. 103; Yemelianova, Galina. M. Op. cit., с. 175, 177, 178, 181–185.

[16]  Известия, 14.11.2002, 02.09.–22.12.2004; Газета, 30.10.2002.

[17]   Нухаев, Хож-Ахмед . Указ. соч., с. 125–126; Газета, 30.10.2002.

[18]  Подробнее см. серию статей В. Речкалова (Известия, 06.–10.12.2004).

[19]   Нухаев, Хож-Ахмед. Указ. соч., с. 124–126; Ражбадинов М.З. Египетское движение..., с. 374–379; Yemelianova, Galina. M. Op. cit., с. 202.

Источник